Никита Владимирович Богословский
          Это интервью было взято мной у него ещё в 1999 году, но так и не прошло в эфир. Поводом для интервью был слух о том, что Никита Владимирович перебивается с хлеба на воду. Оказалось, что это совсем не так. Нет, конечно по своим творческим заслугам он был достоен неизмеримо большего, но сравнивать его уровень жизни с уровнем массы пенсионеров, действительно влачащими полуголодное существование не по своей вине, было бы слишком цинично. Это даже не интервью, а монолог, "исходник", абсолютно неправленный. Его лучше не править, потому что в его словах - эпоха. И не одна...
           Земля пухом, Никита Владимирович...

          Корр.: Пожалуйста.
          Богословский: Можно? Мой дорогой друг и коллега Василий Павлович Соловьев-Седой как-то решил, э-э, написать песню о…, даже цикл песен о Сибири. И для того, что бы придать им полную достоверность, он решил ознакомиться с сибирским колоритом. И по совету знающих друзей, он пошел в магазин, в Ленинграде, и купил там такое средство против москитов. Финское средство. Там что-то было написано неразборчиво, но сказали, что очень хорошо действует.

          Прилетел он в Сибирь. И заинтересовался жизнью наших геологов в тайге. Упросил группу геологов, что бы они его взяли с собой. Отправился в тайгу. И на ночь намазался этим делом от москитов. Этой жидкостью. Через два дня он мне звонит с отчаянным голосом, с какой-то новосибирской больницы и говорит, что он весь распух, потому что искусан этими москитами с головы до ног, с температурой лежит, и там над ним колдуют врачи. Ну, в общем, он выбрался оттуда, из Сибири, приехал в Ленинград, пришел в этот магазин и устроил дикий скандал этим продавцам. А они ему сказали: «Вы прочитали, что там написано, на этой этикетке?» Он: «Да там по-фински написано, перевода никакого нет. Я намазался с ног до головы. Вот такое дело со мной произошло. Я мучился столько времени. Значит, перевели это, что они сами в магазине не знали, перевели это с финского языка. А оказывается, этим средством надо было так пользоваться: налить его в блюдечко и поставить как можно дальше от человека. И все эти москиты должны были туда слетаться, и, значит, отравляться этим веществом. А мазаться этим было не нужно. Вот этого он не знал. Он же не знает финского языка! Так что погорел только из-за, э-э, незнания того, как с этим делом обращаться.
Вообще, должен Вам сказать, что у нас была очень дружная троица в нашей молодости. Вася Седой и Иван Дзержинский, э-э, который прославился, м-м, в качестве автора оперы «Тихий Дон». На которой, кстати, в Большом театре побывал Сталин. С тех пор эта опера шла повсюду, и он был очень знаменит. И, э-э, ему Большой театр новую оперу по Шолохову, э-э, «Поднятую целину». Для того чтобы общаться все время с театром, Вася был…, э-э, Ваня Дзержинский был ленинградец. Ему сняли тут комнату без телефона. А либретто к этой опере писал его брат Леонид, который оставался в Ленинграде и отдельные куски текста он ему посылал телеграфом. Потому что телефона-то не было. Приходит тут Леонид в Ленинград, э-э, в почтовое отделение и дает такую телеграмму: «Оружие собрано. К выступлению готовы. Э-э, дай сигнал». Этот телеграфист говорит: «Одну секундочку». Пошла куда-то, такое, позвонить по телефону. В общем, за ним приехали из милиции и он сутки, пока выяснили, что это человек с либретто, а вовсе не призыв к восстанию, бедный человек сутки просидел в тюряге. Но потом, слава богу, это дело как-то выяснилось.

          Мы были молодые и очень…, подождите, вот это не надо.
          Было такое, м-м, общество до 32-го года существовало, э-э, называлось оно РАПМ – Российская ассоциация пролетарских музыкантов. Это были, так называемые АРАП…, э-э, такие, как бы Вам сказать, невероятно передовые по тем временам, музыканты, которые считали, что Чайковский и Рахманинов это не композиторы, а так, э-э, прослав…, прославители буржуазного образа жизни и все это не наше, а должно быть все передовое, коммунистическое, были такими разрушителями, м-м, нашей, э-э, общепризнанной классики. И представителем в Ленинграде, представитель этой РАПМа был композитор очень неплохой, к стати говоря, Михаил Чулаки. Который в последствии стал уже москвичом и некоторое время даже был директором Большого театра. И, поскольку он всех нас очень давил своими передовыми идеями, что бы мы шли в ногу с партией, с…, с государством, и что бы мы писали музыку прославляющую и коммунизм, и армию, и, в общем, что б были патриотами, такими, значит, жесткими. Э-э. Он очень нас всех терзал, потому что у нас были совершенно какие-то другие творческие устремления. И мы решили как-то ему отомстить. И в Ленинграде, м-м, был такой друг…, кружок «Друзей камерной музыки». На Невском он помещался, где были авторские вечера, э-э, ленинградских композиторов. И вот был объявлен вечер Чулаки. Э-э, был, э-э, с Ваней Дзержинским и Соловьевым-Седым на базаре, где-то, в разных местах, купили довольно большое количество воробьев. Собрали с большим трудом, к стати говоря. И когда был объявлен этот концерт, и уже в фойе не было никого, э-э, все эти капельдинеры куда-то ушли, мы тихонько пробрались в зал и из этой корзинки, которая была у нас с воробьями, выпустили птиц. Которые летали по всему залу, чирикали во время исполнения произведений Чулаки, и даже позволяли себе делать всякие плохие дела на головы публики и оркестрантов. Ну, естественно, концерт был собран…, э-э, концерт был, э-э, сорван. И его перенесли на неопределенный срок вперед, куда-то и он, в общем, так и не состоялся. Это был такой способ отомстить ему за то, что он так нас терзал, молодых музыкантов-композиторов.

          У меня был близкий друг, коллега и даже один раз соавтор, композитор Сигизмунд Кац. Мы с ним написали даже оперетту когда-то вместе. Был очень веселый, остроумный человек. Жили мы в Ленинграде, у нас там были какие-то творческие вечера. И уже собирались уезжать, э-э, вечером н-на «Стреле», как вдруг вспомнили, что на следующий день у нашего известного московского конферансье был День рождения, на который мы оба были приглашены. Мы думали, что бы такое ему подарить? Оригинальное и необычное. Пошли в магазин наглядных пособий. Кац ему в подарок купил скелет. Там для школ, там был скелет, по-моему, даже сделанный из пластмассы, но точный совершенно. А я купил, сделанное из папье-маше огромной величины «воспаление среднего уха». Абсолютно все точно было, э-э, как в нормальном ухе, только там какие-то были, э-э, волдыри, что ли. Это было специально для демонстрации студентам в медицинском. Вечером мы немножко загуляли с Зигой, и-и, должен Вам сказать, что мы этот скелет забыли в шкафу. На следующее утро был звонок из Ленинграда в Союз композиторов. И было сказано, что утром уборщица пришла убирать этот, освобожденный нами номер, и на нее вывалился скелет. Она упала в обморок. И, в общем, это хулиганство и всякое такое дело. Кончилось это тем, что, э-э, то ли меня…, это самое…, я взял на себя скелет, хотя это был его подарок. Э-э, в общем…, не исключен…, не исключили, но какие-то у меня неприятности, по этому поводу, в Союзе были. Ели отделались от этого. Но надо было делать подарок, все-таки, Смирнову-Сокольскому. И тогда, я от своего…, воспаление среднего уха сохранил, а Кац купил в магазине зоологическом, на Арбате, огромного варана. Это такая большая ящерица, которые водятся в Средней Азии, и она в витрине лежала, на песке, на каком-то. И он купил этого варана. Смирнов-Сокольский ухо перенес без всяких особенных, э-э, удивлений. Что касается варана, то с ним, конечно, были некоторые затруднения. Потому, что он его сначала посадил в ванну, а когда выяснил, что единственная его пища, это 10 или 20 яиц в день, он сделал вид, что этот варан куда-то у него пропал. Что он, вроде, убежал через какие-то двери…. Но на самом деле, мы этого варана через пару дней видели в той же самой витрине этого магазина. Так что, с подарками мы…, так сказать, я был в порядке, а Кац слегка оплошал. Второй раз ему дарить этого варана, конечно смысла никакого не было.
          С Кацем была очень забавная история тоже. Мы были с нашей композиторской делегацией в Швеции. И в Стокгольме мы стояли, вот как бы, у-у, гостиницы м-м, в очереди на лифт. А там была какая-то вместе с нами группа японцев. И, значит, из вежливости, э-э, японцы хотели уступить нам место, что б мы прошли вперед, а Кац тогда довольно громко сказал, что ладно, мы, ребята, давайте, подождем, пока эти обезьянки не поднимутся первыми. И тут к нам повернулся один из японцев и на чистейшем русском языке сказал: «Ничего, ничего. Поднимайтесь. Обезьянки могут и подождать». Вы представляете, все, в каком положении мы были!

          Э, когда, м-м, скончался, э-э, многолетний Председатель нашего московского отделения Союза композиторов, известный композитор Вано Мурадели, то, э-э, надо было найти ему замену. И, э-э, все были полностью уверены, что, э-э, заменить его на этом посту должен, э-э, Кирилл Молчанов. Известный композитор, очень талантливый. Э, Заслуженный деятель искусств, член партии и очень, так сказать, общественный рук…, э-э, общественный деятель известный. И вот идет собрание Союза композиторов и встает секретарь парткома Борис Терентьев и говорит: «Есть такое мнение предложить, э-э, на эту должность руководителя нашего Союза Заслуженного деятеля искусств, известного и талантливого композитора, общественника…» И тут уже Молчанов стал приподниматься с кресла, что бы поклониться. И Терентьев закончил: «…Серафима Туликова». Общая пауза, молчание. На фоне этой паузы Сигизмунд Кац вдруг говорит: «Почтили память Мурадели минутой Молчанова». Такая, вот, была ист….

          Я был одним из членов делегации, э-э, Союзов Обществ дружбы, э-э, в Австралии. И, э-э, мы уже должны были улететь обратно, а выяснилось, что там забастовка летчиков. И, значит, несколько дней у нас оказались там свободными. И я там подружился с одним молодым русским, родившимся уже в эмиграции, очень симпатичный мужик, который…, э-э, у которого были большие магазины в Сиднее. Э, славный парень, был веселый, остроумный и довольно состоятельный. И он мне предложил провести воскресный день, э, где-нибудь, э, вне города. Заехал за мной на автомобиле. Приезжаем мы в аэропорт, и он меня приглашает в самолет. За штурвалом которого сам он сидит. Ну, я думал, что мы сделаем какой-то круг над городом. Э, но, что-то, смотрю, долго летим. Я говорю: «Сережа, а куда мы, собственно, летим?» Он говорит: «А мы летим на остров Тасмания». Это что-то, по-моему, 600 километров от Сиднея. Что-то вроде этого. Ну, прилетели довольно благополучно. Высадились там, где-то почему…, э-э, какой-то маленький аэродром, очевидно специально для частных самолетов. И рядом тут пляж. Январь месяц. Жуткая жара. Мы полежали на этом пляже, потом посидели, э-э, пообедали. И я смотрю, что он что-то, рюмку за рюмкой выпивает. Я несколько обеспокоился. Ну, обратно мы летели, в общем, довольно нормально. И только где-то на полдороги его развезло. И он, обратившись ко мне, говорит: «Хотите, я сейчас сделаю, как у Вас был такой знаменитый русский летчик Нестеров, который первый в мире сделал мертвую петлю. Давайте попробуем?» Я говорю: «Не надо, не надо! Ради бога!! Вот не надо, не надо петель!!!» С трудом я его уговорил. Тогда он говорит: «Сейчас полетим бреющим полетом». И мы летели буквально над водой. Мне все время казалось там морды акул, которые могут сейчас нас поглотить. С гигантским трудом мы достигли берега. Вернулись в отель и руководители нашей делегации спрашивали: «Ну, как провели денек?» Я говорю: «Да ничего, так. Осмотрели город. Потом пообедали в ресторане. Вот, мы вернулись обратно». Должен Вам сказать, что несколько дней после этого у меня сердце билось несколько чаще, чем полагается.

          В одном доме, э-э, где собирались, э-э, молодые литераторы, э-э, композиторы, лите…, поэты, э-э, в очень веселой компании, я познакомился с одним композитором. Композитор этот проиграл и напел свои песни, которые мне очень понравились. Ну, и обычная вечеринка. Через некоторое время этого композитора я встретил рядом с нашим композиторским домом и, так сказать, из вежливости, пригласил в гости. Композитор согласился. Я условился, говорю: «Позвоните мне в понедельник утром». Композитор позвонил. И я пригласил на вечер. Я сказал: «Что Вы пьете?». Композитор говорит: «Все что угодно, только не меньше, чем 40 градусов». Ну, ясно, что это за напиток. И мы условились на 8 часов. 8, 9, 10 – нету композитора. И вдруг где-то в половине одиннадцатого или в одиннадцать раздается звонок и приходит этот композитор, совершенно в дугу, ничего не соображая. Оказывается, что произошло? Композитор этот перепутал этажи. А надо мной, в квартире, была то ли свадьба, то ли День рождения. И композитора тогда туда приняли, думая, что он кто-то из гостей, то ли мужа, то ли жены. И там посадили за стол, угостили. А композитор позже спрашивает: «А где, собственно, вот, Никита Владимирович?» Ему говорят: «Как Никита Владимирович? Он этажом ниже!» Композитор появился, э-э, у меня в таком виде, что пришлось сразу положить на кушетку в кабинете. И утром спрашивает: «А где я, собственно? Что такое? …». А композитора этого звали Алла Николаевна. Ну, я проводил домой. Потом этот композитор еще приходил в гости. В общем, кончилось тем, что я на ней женился. Это моя дорогая жена Алла. Мой друг, жена и коллега.
          Годится?
          Корр.: Годится.

          Богословский: Как-то на Невском, в Петербурге, тогда еще в Ленинграде, я встретил Димитрия Димитриевича Шостаковича, с которым я был знаком, буквально, с детских лет. Кх-е. Нельзя сказать, что это была дружба, но мы были в очень хороших отношениях, потому что разница была у нас и она, все-таки, чувствовалась. Но он симпатизировал моим, еще ученическим, сочинениям. Мы были в очень хороших отношениях. Я его встречаю на Невском и говорю: «Дмитрий Дмитриевич, что Вы такой грустный?» Он говорит: «Понимаете, какая штука, тут концерт знаменитого немецкого дирижера Отто …., а я никак не могу билетов достать. А я был молодым нахалом и говорю ему: «Вы знаете, Митя, пойдемте, я сейчас все устрою». Приходим вечером, значит, заходим со служебного подъезда, в филармонию и там сидит такая дама, из бывших. Выглядит: с такими буклями, с лорнетом… Э-э, и я, небрежно показывая на Шостаковича, говорю: «Этот товарищ со мной». Тогда она говорит: «Димитрий Димитрич, как мы рады Вас видеть! Вы так давно у нас не были! Проходите прямо в директорскую ложу. А кто это с Вами?» Шостакович на меня смотрит и говорит: «Первый раз вижу! Не знаю». Ну, я был с позором изгнан. Но решил ему отомстить. И как-то, через несколько дней, я его встречаю, так, на Невском. Поздоровался. И пошел дальше. Мне в голову пришла одна мысль. Я быстренько побежал к зданию бывшей Думы, на Невском. А там тогда еще извозчики стояли. Нанял этого извозчика и, э, Шостакович шел к себе домой, на улицу Николаевскую, в последствии улицу Марата. Не знаю, как она теперь называется. Обогнал его на извозчике, сошел с него и еще раз с ним поздоровался и прошел мимо. Он в некотором недоумении остановился. Что-то поразмышлял. Я спрятался за столб. Еще раз я с ним поздоровался таким же способом. Тут он понял, что что-то не то, перешел на другую сторону, и, я уж не знаю, как он дома отреагировал. Ноя поставил точку таким образом: на следующий день я позвонил, э-э, ему домой. Подошла его мама, Софья Васильевна. Я сказал: «Софья Васильевна, передайте, пожалуйста, Мите, что я не смогу быть на его Дне рождения, потому, что я уже целую неделю в Москву…, в Москве. Я оттуда Вам и звоню». Когда я ему потом рассказал вот эту историю, через очень много лет, он был очень, сначала, рассержен, а потом, обладая прекрасным юмором, тоже засмеялся вместе со мной.
          Можно?
          Корр.: Да, работаем.
          Богословский: Опять забыл, что хотел…. Сейчас, м-м-м…
          Я жил в Ленинграде в «Европейской» гостинице и работал над музыкой к кинофильму «Разные судьбы». И из Москвы приехал поэт, э-э, Бахнов, Владик. И я ему сказал: «Давайте, Владик, Вы на два дня приехали. У меня большой номер, поселитесь у меня». И потом он мне рассказывал такую историю. Что, значит, я пошел по каким-то делам, он оставался в номере. В это время горничная убирала номер. А он заиграл на пианино «Цыганочку», единственное, что он знал. Поскольку он был не музыкант совершенно. И горничная тогда сказала: «Хорошо играете. Хоть хорошую музыку послушаешь. А это б…» и махнула рукой.

          Был один случай забавный, когда мы работали над фильмом «Истребители». Э, были очень дружны, и эта дружба продолжалась всю жизнь, начиная с этого фильма, с Марком Бернесом. Он мой ближайший друг, до самых его последних дней. Я был пижон, любил номера люкс. И мне одному скучно в трех комнатах. В Киеве это происходило. Я говорю: «Марк, переезжай ко мне. Платить тебе за номер не надо, а просто нам будет вместе веселей». Марк с удовольствием переехал, чтобы…, тогда-то сами платили за номера. Студия была в стороне от этих платежей. И вдруг выяснилось, что у меня кончились деньги всякие. Я пошел на студию. На студии говорят: наоборот, Вы нам должны еще. Значит, денег нету. И я на последние свои жалкие средства поехал в Москву, чтобы, значит, как-то в ав…, в управлении авторских прав как-то перехватить. Возвращаюсь обратно, И, портье, такой, который, Феликс Шепеляцкий(?), который очень любил деятелей искусств, всех знал, был очень вежлив и услужлив. Я набираю местный телефон, звоню в номер и, изменив голос на женский, говорю: «Дорога…, дорогой мой, я вернулась. Раздевайся, ложись. Я сейчас приду в твои объятья». И Шепеляцкий на меня смотрит и говорит: «Никита Владимирович, Вы куда звоните?» Я говорю: «Как? К себе, в 12-ый номер». Он говорит: «Боже мой!» Что оказалось? Что за то время, пока я отсутствовал, Марк, что б не платить за номер, переехал в обычный, ординарный. А туда поселили вновь назначенного министра Внутренних Дел Украины Серова.
          Э, долгое время после этого, пока обошлось все, долгое время артисты, которые отправлялись на ночную съемку, стучали ко мне в дверь и говорили: «Богословский, с вещами на выход!»
          Через очень много лет я, э-э, встретил этого Серова, меня там познакомили, на приеме, на каком-то, посольском, я не помню уже. Рассказал ему эту историю, поскольку уже вряд ли был бы…, меня бы покарали за нее. И была его реакция совершенно неожиданной. Серов говорит: «А я так ждал!» Вот какой….

          К стати, говоря, в этом же Киеве была еще довольно забавная история, э-э, тоже связанная в какой-то степени с Марком Бернесом. Мы очень любили, э-э, какие-то устраивать розыгрыши, какие-то шутки в своей среде.
          По вечерам у нас артисты, в основном москвичи, которые приезжали в Киев на съемки, вечером собирались и играли на гитаре, пели, там, шумели, рассказывали анекдоты, громко смеялись. А за стеной у нас, э-э, в соседнем номере, жили какие-то двое бухгалтеры, которые приехали из Гомеля, откуда-то, сдавать какой-то годовой отчет. И они, как 11 часов вечера, начинали стучать в стенку, что мы мешаем им спать. Тогда Марк, по моему наущению, позвонил к администратору, к дежурному по гост…, это самое, по гост…, нет, простите, это долой.
          Тогда Марк позвонил в этот номер, к соседям, и сказал: «Я, простите, что я Вас беспокою, я администратор гостиницы. Вы члены партии?» Те радостно ответили: «Да». «Так вот я обращаюсь тоже как член партии к Вам. Дело в том, что Вы давали подписку гостинице Интурист, что в случае приезда иностранных делегаций, Вы освобождаете номер. Сейчас, как раз, приехала американская делегация, только на одну ночь. И поэтому Вам надо освободить номер. А для того, чтобы Вы не остались без ночлега, мы Вам устроили ночевку внизу, в красном зале. Там уже все постелено. Вы, так, особенно не наде…, одевайтесь, накиньте на себя пальто и как есть спускайтесь вниз. А утром они уедут, и Вы опять к себе вернетесь». Ну, те, как дисциплинированные члены партии, набросили на себя пальто, будучи в нижнем белье, спустились вниз, спросили у полусонного портье как пройти в Красный зал. Он сказал прямо, потом направо. В общем, они пришли, открыли дверь в этот зал. Ярко освещенный зал. Столы стоят буквой «Т». И все начальство города чествует летчика Чарльза Линдберга, знаменитого американца, который первый перелетел без посадки из Франции в Америку. Они, с волочащимися штрипками кальсон, доходят до перекладины этой буквы «Т» и синхронно говорят: «Ага!» Поворачиваются и так же медленно уходят. И представляете себе эту картину, которая, очевидно, как я думал, поскольку не был свидетелем, напоминала, очевидно, финальную сцену «Ревизора».
          Долго искали, кто это дело натворил. Так и не нашли. Но теперь уже прошло много…

          Я, вот, сейчас закурил. Я, вот, начал курить довольно поздно. Во время войны. И первый раз тогда появились в Москве американские сигареты. Причем, значит, появились два сорта. «Лёки страйк», которые у нас читали так как написано – «Люки стрюки» и сигареты «Винкс», э-э, «Крылья». У-у, значит, московская интеллигенция с большим удовольствием их курила. И уже много лет после войны выяснилось, что это были сигареты, которые выпускались специально для американской армии, для солдат. И там, в табак были включены какие-то компоненты, которые снижали мужскую потенцию. Специально для того, чтобы солдаты были несколько дисциплинированы и-и вели себя поприличней. Так что вся московская интеллигенция накурилась этого дела, а о результатах этого я сказать не могу. В отношении моих, других, э-э, товарищей и знакомых. На мне это, в общем, не отразилось.

          Как-то в Москве в очередной раз повысили квартирную плату. И я, э-э, написал письмо Юрию Михайловичу Лужкову. Письмо в стихах. Какие-то там были 4 строчки:
          Оплачивать квартиру денег нету,
          И, видимо, не будет никогда.
          Назвали моим именем планету,
          Быть может переехать мне туда?
          И через несколько дней мы получаем ответ от Юрия Михайловича Лужкова, причем ответ в стихах! Оказывается, у него и эта способность была. Написано вполне профессионально и с юмором. Начинаются, я уже не очень помню эти стихи. Где-то они у меня в архивах остались. Начиналось так: Не уезжай, прошу тебя, Никита…. А кончались они, э-э, очень, э-э, любопытно: А если что не так, так полетим вдвоем. Так что я признателен за такой стихотворный и честный ответ. И, как выяснилось, что он…, он один из немногих, э-э, наших высоких, э-э, руководителей, который обладает чувством юмора.
          Ну, хватит?
          Корр.: Нет, давайте, давайте! У Вас там есть что-то еще? Среди запланированный есть или…

          Богословский: В общем, самый известный розыгрыш, который даже попал в книжку, которая называется «Музыканты смеются». Это с тем же Сигизмундом Кацем, моим коллегой. Значит, мы поехали к, э-э, в Донбасс на наши авторские вечера. Причем, вечеров было очень много. По два в день. Бывало и такое. И мы там за две недели жутко друг другу надоели, выслушивать сочинения друг друга…. Тогда мы решили сделать таким образом. Э, мы начинали в разных местах. Первое отделение – я в одном месте, в это время у Каца был в другом, каком-то клубе и во время антракта мы переезжали. И таким образом, значит, получался из двух отделений наш…, наши авторские вечера. Мне так это надоело! Я так выучил наизусть все сочинения Каца, что один раз я, вот, вышел и сказал: «Здравствуйте! Я композитор Сигизмунд Кац». И сыграл и исполнил все его сочинения. После чего, в антракте, Кац переехал в этот же клуб, вышел и сказал: «Здравствуйте! Я композитор Сигизмунд Кац». И начал играть все то же самое. Был гигантский, совершенно, скандал. Написали письмо в Союз Композиторов по этому поводу, и-и у меня были крупные неприятности. По-моему, меня, что-то даже, на три месяца исключили из Союза, что я, по совести говоря, совершенно не почувствовал. Поскольку все в творческом отношении и в бытовом, продолжалось все так же, как и было. Вот это был такой розыгрыш, который, как я Вам говорил, даже вошел в книжку.
          А был случай, когда я сильно попался. Я писал музыку…, э, для пьесы драматурга Исидора Штока, которая была поставлена в Пушкинском театре. И, решил его разыграть. И написал такое письмо: «Уважаемый товарищ, драматург Шток! Я видал Вашу пьесу, и произошла, э-э, такая, неприятная вещь. Понимаете, совпадение, которое может быть только на мильон. Ваш отрицательный персонаж назван моей фамилией. Имя и отчество тоже совпадают. Так у меня к Вам такая просьба: ес…, в текущих спектаклях заменить эту фамилию, а если будете издавать пьесу, то, естественно, перемените все это там. Потому что, э-э, понятно, что это ко мне отношения не имеет, но, знаете ли, люди не ангелы. На работе на меня уже посматривают довольно косо. В общем, сделайте мне такое одолжение». И послал ему письмо на…, не на домашний адрес, а в Союз Писателей. Ну, ему, естественно, это письмо переслали. Вот. И вдруг я получаю такой ответ, на свой домашний адрес, который я опрометчиво, автоматически написал: «Уважаемый, такой-то, то есть, фамилию он взял ту, которой я подписал, не мою, естественно. Конечно я, у-у, перед Вами извиняюсь. Это все было совершенно случайно. Возникла эта фамилия, имя и отчество. Я все переделаю, спектакли и…, с…, в издании, если буду издавать это самое». И я всем друзьям торжественно рассказываю, ликуя, что так удалось разыграть нашего общего друга Исидора. И как-то смотрю, на меня как-то странно все посматривают. Так хихикают, но прячут глаза. И один из наших общих друзей прокололся и рассказал мне, что произошло.           Когда Шток прочитал это письмо, при этом присутствовал наш общий друг, знаменитый футболист Андрей Старостин. Который был человеком наблюдательным. Он говорит: «Исидор, ты погляди, какой обратный адрес». Они все поняли. И этот друг, который мне про это дело рассказал, э-э, сказал: «Прочитай, пожалуйста, это письмо акростихом». То есть, каждую строчку по первой букве. То, что я там прочитал в свой адрес, меня чрезвычайно мало порадовало, должен Вам сказать. Но они тоже были ребята молодцы. Потому что составить такое письмо, чтобы акростихом читалось вот это, э-э, определением моих умственных способностей, это тоже нужно было довольно долго посидеть и придумать.
          Годится?

          Богословский: Вот еще….
           Я был в добрых отношениях с нашим известнейшим писателем и публицистом Ильей Григорьевичем Эренбургом. И, э, как-то он рассказал очень забавную историю. Значит, он приехал в Париж, где он по долгу жил и бывал по долгу неоднократно. Что он, э, пришел, э, шел по улице, гулял, был в одном отеле, то есть…. Он мне рассказал, что он шел где-то по большим бульварам и вдруг видит на отеле надпись: «Здесь говорят по-русски». Он из любопытства туда зашел к портье, к администратору, обратился по-русски – никто не понимает. Ни он, ни из обслуживающего персонала тоже. Тогда он по-французски обратился: «Скажите, а что у Вас написано, что у Вас говорят по-русски?» Он говорит: «Вы же говорите по-русски? У нас говорят по-русски!».
И шли мы как-то с ним, с Эренбургом, по большим бульварам. Э-э. И навстречу, вдруг, это было летом, и идет какой-то человек в галошах, в черном пальто, демисезонном. Старенький совершенно. И он вдруг, Илья Григорьевич бросается к нему и говорит: «Дорогой мой! Как я рад Вас видеть! Боже мой, мы столько лет не видались. Как Вы живы?» А это был знаменитый скульптор Араксон, который уехал в эмиграцию еще даже до революционных дел. Где-то в 13-ом, что ли, году. Очень известный…. Э…. У него, между прочим, мраморный бюст Ленина, который он в свое время когда-то сделал, приезжая сюда. Э, где-то он хранится еще… «Как Вы живете? Как…» И тут вот произошла вещь, где интонация абсолютно была не…, не…, противоположна содержанию. Вот так, тоненьким голоском, согнувшись, старенький человек сказал так: «Как может житься старому еврею в Париже? Катаюсь как сыр в масле». Это был удивительный случай. И второй тоже я помню, э-э, Николай Черкасов, наш знамена…, знамени…, замечательный актер, э-э, мастерски читал «Песню о соколе» Горького. Но интонация получалась такая, что сокол в полном порядке, то есть уж в полном порядке, а сокол – это вообще ерунда, …. «Рожденный ползать, летать не может». Вот и все стихотворение он читал на вот таком контрасте. Это было любопытное ситуация…
          Это я по ходу.

          Вот, еще какой розыгрыш я могу рассказать. Как я уже рассказывал, мы с Марком Бернесом обожали розыгрыши. И Марк был очень хорошим партнером. Э, в Ленинграде, э, мы были там вместе, тоже какой-то там был кинематограф, какие-то были у нас дела. И туда приехал один очень знаменитый и сильно пожилой эстрадный артист, певец. Который сказал: «Давайте поужинаем сегодня вместе, я приеду после концерта, в ресторане, в отеле». А Марк был тогда женат на очаровательной, красивой, умной, веселой, прелестной женщине, э, Паола ее звали. И мы кое о чем договорились. Значит, мы уже сидим за столиками с Марком и с Паолой, и является этот артист. Которому страшно понравилась Паола, судя по всему. Он сел рядом с нами, рядом с ней и стал с ней заигрывать, ухаживать. И тихонько меня спрашивает: «А кто эта дама?» Я ему говорю: «Это одна московская девица легкого поведения. Так что, если Вы с ней завяжете, с ней более близкий контакт, то у Вас будет все в порядке». Он ухаживал за ней весь вечер, в течение ужина, и она ему сказала: «Я очень Вас люблю, очень люблю Вас как артиста. Если хотите, я прямо сейчас в Вас влюбилась, как в мужчину тоже, приходите, пожалуйста, ко мне в номер ровно в 12 часов ночи. Номер 420. Дверь будет открыта, стучать не надо». Ну, не знаю, как же он там дождался этого часа. Входит без стука в этот номер и видит, что Паола лежит в пос…, полумрак в это, э, номере, и Паола лежит в постели, закрытая до самого подбородка одеялом. И говорит ему: «Ну что же Вы! Раздевайтесь». И, когда тот остался в одних трусах, вдруг открылась дверь в ванну и абсолютно голый Бернес вышел и сказал: «Что Вы тут делаете? назвал он по имени-отчеству. Вы, наверное, номер перепутали». Какова была реакция я не знаю, я при этом не присутствовал, но Марк так никогда не мог договорить, чем это все кончилось там, заходясь от смеха. Я только знаю, что на следующее же утро этот артист переехал в другую гостиницу.
          Годится?
          Корр.: Годится.
           Богословский: Так. Был у меня такой приятель французский. Очень известный карикатурист Жан Эйффель. Ну, он очень…. От него пошли вот эти самые истории с Адамом и Евой, эти карикатуры знаменитые. И он приехал как-то в Москву. Я его спрашиваю: «Где ты был целый день?» Он говорит: «Я на метро ездил, на Вашем». «Ну и как, тебе понравилось метро?» Он говорит: «Оно мне, конечно же, очень бы мне понравилось, если бы меня не заставляли выходить на каждой ст…, остан…, остановке и совершать экскурсии, любоваться этим делом. Целый день проездил. Этому сопровождающему было все равно, а он голодный и злой. В общем, получил весьма неприятное впечатление от нашего метро. Ну, это я так сказал, на всякий случай.

          Э, мы с драматургом Николаем Адуевым написали вместе оперетту. Называлась она «Как ее зовут». Она довольно долго шла в Ленинградском театре оперетты. И, э, вместе с ним мы, э, возвращались на «Красной стреле» в Москву. В мягком вагоне, в четырехместном купе. Очень утомленные после банкета, мы, э, легли спать, а, напротив, на двух других местах сидела какая-то молодая девушка и какой-то молодой паренек, такой. И вдруг сквозь сон, я проснулся и слышу такой разговор. Он говорит: «Позвольте представиться, - этой даме – я драматург Николай Адуев. Я еду со своей премьеры». Коля Адуев тоже это дело все услышал, он был на нижней полке. Он сказал: «Разрешите мне тогда тоже представиться. Я по профессии карманный вор. Вы драматург Адуев?» Тот говорит: «Да». «А вот я, вот у меня такая другая профессия, могу Вам это доказать». И вытаскивает из своего пиджака удостоверение члена Союза Писателей Николая Виссарионовича Адуева. Ну, представляете себе, какая ситуация создалась в этом купе! В каком кошмарном положении был это самое. А эта, э, молодая девушка, в последствии известный театральный критик, была на этой премьере, видала и меня и Адуева, когда мы выходили кланяться. Но повела себя благородно и виду этому молодому человеку не показала, что он…, э, просто прохвост.
          Кстати говоря, Адуев написал некролог о себе еще при жизни. Он был болен, э-э, все думали, что он скончается от астмы. А он переел блинов на масленице и скончался от заворота кишок. И когда его хоронили в Союзе Писателей, то известный писатель-сатирик Виктор Ардов прочитал его некролог, написанный им самим. И-и запомнил последние строчки: «Желаю Вам, мои друзья, так жизнь прожить, как прожил я». У публики это вызвало какой-то такой тревожное и горькое ощущение. Поскольку Адуев, как известно всем, прожил довольно веселую и, э-э, творчески наполненную, интересную жизнь.

          И еще о Бернесе. У нас с ним был такой творческий вечер в клубе КГБ, на Лубянке большой и хороший клуб. А потом нам устроили такой банкет, руководители этой организации и там у них дирекция этого клуба. И мы сидели за столиком со знаменитым пограничником Иваном Карацупой. Был такой очень…. У него была собака Индус. Когда-то их очень сильно прославляли за то, что они задержали что-то такое 300 или 500 нарушителей границы. Ну, мы там закусили, выпили. И Марк стал восхищаться, говорит: «Вот. Какой Вы удивительный человек. Действительно, настоящий герой. Задержали огромное количество вот этих лазутчиков, шпионов, которые хотели проникнуть в нашу страну. И устраивать тут диверсии». Это Карацупа посмотрел на нас таким грустным глазом, и сказал: «Эх, ребята! Если бы Вы знали, в какую сторону они бежали». Это прелесть, по-моему…

          Да, вот еще. Я Вам рассказывал про Сигизмунда Каца. Был съезд Союза композиторов, и нам всем раздавали портфели, и блокноты, и такие шариковые ручки. И Кац, чрезвычайно убедительно уверил целый ряд, приехавших из периферии, композиторов, что ручка заряжена такой пастой, которая, значит, когда ей пишешь, то, что написано, исчезает через три минуты. А надо было, вот вписать, голосовать этими, биллютени подавать, и многие пове…, поверили и не стали писать этими ручками…. И, таким образом не, э-э, это самое, э-э, голоса не были поданы ни в одну, ни в другую сторону.

(Почему-то пропал кусочек текста. Он в продоложении)