Piligrim (piligrim) wrote,
Piligrim
piligrim

Category:
  • Music:

Никита Владимирович Богословский

          Это интервью было взято мной у него ещё в 1999 году, но так и не прошло в эфир. Поводом для интервью был слух о том, что Никита Владимирович перебивается с хлеба на воду. Оказалось, что это совсем не так. Нет, конечно по своим творческим заслугам он был достоен неизмеримо большего, но сравнивать его уровень жизни с уровнем массы пенсионеров, действительно влачащими полуголодное существование не по своей вине, было бы слишком цинично. Это даже не интервью, а монолог, "исходник", абсолютно неправленный. Его лучше не править, потому что в его словах - эпоха. И не одна...
           Земля пухом, Никита Владимирович...

          Корр.: Пожалуйста.
          Богословский: Можно? Мой дорогой друг и коллега Василий Павлович Соловьев-Седой как-то решил, э-э, написать песню о…, даже цикл песен о Сибири. И для того, что бы придать им полную достоверность, он решил ознакомиться с сибирским колоритом. И по совету знающих друзей, он пошел в магазин, в Ленинграде, и купил там такое средство против москитов. Финское средство. Там что-то было написано неразборчиво, но сказали, что очень хорошо действует.

          Прилетел он в Сибирь. И заинтересовался жизнью наших геологов в тайге. Упросил группу геологов, что бы они его взяли с собой. Отправился в тайгу. И на ночь намазался этим делом от москитов. Этой жидкостью. Через два дня он мне звонит с отчаянным голосом, с какой-то новосибирской больницы и говорит, что он весь распух, потому что искусан этими москитами с головы до ног, с температурой лежит, и там над ним колдуют врачи. Ну, в общем, он выбрался оттуда, из Сибири, приехал в Ленинград, пришел в этот магазин и устроил дикий скандал этим продавцам. А они ему сказали: «Вы прочитали, что там написано, на этой этикетке?» Он: «Да там по-фински написано, перевода никакого нет. Я намазался с ног до головы. Вот такое дело со мной произошло. Я мучился столько времени. Значит, перевели это, что они сами в магазине не знали, перевели это с финского языка. А оказывается, этим средством надо было так пользоваться: налить его в блюдечко и поставить как можно дальше от человека. И все эти москиты должны были туда слетаться, и, значит, отравляться этим веществом. А мазаться этим было не нужно. Вот этого он не знал. Он же не знает финского языка! Так что погорел только из-за, э-э, незнания того, как с этим делом обращаться.
Вообще, должен Вам сказать, что у нас была очень дружная троица в нашей молодости. Вася Седой и Иван Дзержинский, э-э, который прославился, м-м, в качестве автора оперы «Тихий Дон». На которой, кстати, в Большом театре побывал Сталин. С тех пор эта опера шла повсюду, и он был очень знаменит. И, э-э, ему Большой театр новую оперу по Шолохову, э-э, «Поднятую целину». Для того чтобы общаться все время с театром, Вася был…, э-э, Ваня Дзержинский был ленинградец. Ему сняли тут комнату без телефона. А либретто к этой опере писал его брат Леонид, который оставался в Ленинграде и отдельные куски текста он ему посылал телеграфом. Потому что телефона-то не было. Приходит тут Леонид в Ленинград, э-э, в почтовое отделение и дает такую телеграмму: «Оружие собрано. К выступлению готовы. Э-э, дай сигнал». Этот телеграфист говорит: «Одну секундочку». Пошла куда-то, такое, позвонить по телефону. В общем, за ним приехали из милиции и он сутки, пока выяснили, что это человек с либретто, а вовсе не призыв к восстанию, бедный человек сутки просидел в тюряге. Но потом, слава богу, это дело как-то выяснилось.

          Мы были молодые и очень…, подождите, вот это не надо.
          Было такое, м-м, общество до 32-го года существовало, э-э, называлось оно РАПМ – Российская ассоциация пролетарских музыкантов. Это были, так называемые АРАП…, э-э, такие, как бы Вам сказать, невероятно передовые по тем временам, музыканты, которые считали, что Чайковский и Рахманинов это не композиторы, а так, э-э, прослав…, прославители буржуазного образа жизни и все это не наше, а должно быть все передовое, коммунистическое, были такими разрушителями, м-м, нашей, э-э, общепризнанной классики. И представителем в Ленинграде, представитель этой РАПМа был композитор очень неплохой, к стати говоря, Михаил Чулаки. Который в последствии стал уже москвичом и некоторое время даже был директором Большого театра. И, поскольку он всех нас очень давил своими передовыми идеями, что бы мы шли в ногу с партией, с…, с государством, и что бы мы писали музыку прославляющую и коммунизм, и армию, и, в общем, что б были патриотами, такими, значит, жесткими. Э-э. Он очень нас всех терзал, потому что у нас были совершенно какие-то другие творческие устремления. И мы решили как-то ему отомстить. И в Ленинграде, м-м, был такой друг…, кружок «Друзей камерной музыки». На Невском он помещался, где были авторские вечера, э-э, ленинградских композиторов. И вот был объявлен вечер Чулаки. Э-э, был, э-э, с Ваней Дзержинским и Соловьевым-Седым на базаре, где-то, в разных местах, купили довольно большое количество воробьев. Собрали с большим трудом, к стати говоря. И когда был объявлен этот концерт, и уже в фойе не было никого, э-э, все эти капельдинеры куда-то ушли, мы тихонько пробрались в зал и из этой корзинки, которая была у нас с воробьями, выпустили птиц. Которые летали по всему залу, чирикали во время исполнения произведений Чулаки, и даже позволяли себе делать всякие плохие дела на головы публики и оркестрантов. Ну, естественно, концерт был собран…, э-э, концерт был, э-э, сорван. И его перенесли на неопределенный срок вперед, куда-то и он, в общем, так и не состоялся. Это был такой способ отомстить ему за то, что он так нас терзал, молодых музыкантов-композиторов.

          У меня был близкий друг, коллега и даже один раз соавтор, композитор Сигизмунд Кац. Мы с ним написали даже оперетту когда-то вместе. Был очень веселый, остроумный человек. Жили мы в Ленинграде, у нас там были какие-то творческие вечера. И уже собирались уезжать, э-э, вечером н-на «Стреле», как вдруг вспомнили, что на следующий день у нашего известного московского конферансье был День рождения, на который мы оба были приглашены. Мы думали, что бы такое ему подарить? Оригинальное и необычное. Пошли в магазин наглядных пособий. Кац ему в подарок купил скелет. Там для школ, там был скелет, по-моему, даже сделанный из пластмассы, но точный совершенно. А я купил, сделанное из папье-маше огромной величины «воспаление среднего уха». Абсолютно все точно было, э-э, как в нормальном ухе, только там какие-то были, э-э, волдыри, что ли. Это было специально для демонстрации студентам в медицинском. Вечером мы немножко загуляли с Зигой, и-и, должен Вам сказать, что мы этот скелет забыли в шкафу. На следующее утро был звонок из Ленинграда в Союз композиторов. И было сказано, что утром уборщица пришла убирать этот, освобожденный нами номер, и на нее вывалился скелет. Она упала в обморок. И, в общем, это хулиганство и всякое такое дело. Кончилось это тем, что, э-э, то ли меня…, это самое…, я взял на себя скелет, хотя это был его подарок. Э-э, в общем…, не исключен…, не исключили, но какие-то у меня неприятности, по этому поводу, в Союзе были. Ели отделались от этого. Но надо было делать подарок, все-таки, Смирнову-Сокольскому. И тогда, я от своего…, воспаление среднего уха сохранил, а Кац купил в магазине зоологическом, на Арбате, огромного варана. Это такая большая ящерица, которые водятся в Средней Азии, и она в витрине лежала, на песке, на каком-то. И он купил этого варана. Смирнов-Сокольский ухо перенес без всяких особенных, э-э, удивлений. Что касается варана, то с ним, конечно, были некоторые затруднения. Потому, что он его сначала посадил в ванну, а когда выяснил, что единственная его пища, это 10 или 20 яиц в день, он сделал вид, что этот варан куда-то у него пропал. Что он, вроде, убежал через какие-то двери…. Но на самом деле, мы этого варана через пару дней видели в той же самой витрине этого магазина. Так что, с подарками мы…, так сказать, я был в порядке, а Кац слегка оплошал. Второй раз ему дарить этого варана, конечно смысла никакого не было.
          С Кацем была очень забавная история тоже. Мы были с нашей композиторской делегацией в Швеции. И в Стокгольме мы стояли, вот как бы, у-у, гостиницы м-м, в очереди на лифт. А там была какая-то вместе с нами группа японцев. И, значит, из вежливости, э-э, японцы хотели уступить нам место, что б мы прошли вперед, а Кац тогда довольно громко сказал, что ладно, мы, ребята, давайте, подождем, пока эти обезьянки не поднимутся первыми. И тут к нам повернулся один из японцев и на чистейшем русском языке сказал: «Ничего, ничего. Поднимайтесь. Обезьянки могут и подождать». Вы представляете, все, в каком положении мы были!

          Э, когда, м-м, скончался, э-э, многолетний Председатель нашего московского отделения Союза композиторов, известный композитор Вано Мурадели, то, э-э, надо было найти ему замену. И, э-э, все были полностью уверены, что, э-э, заменить его на этом посту должен, э-э, Кирилл Молчанов. Известный композитор, очень талантливый. Э, Заслуженный деятель искусств, член партии и очень, так сказать, общественный рук…, э-э, общественный деятель известный. И вот идет собрание Союза композиторов и встает секретарь парткома Борис Терентьев и говорит: «Есть такое мнение предложить, э-э, на эту должность руководителя нашего Союза Заслуженного деятеля искусств, известного и талантливого композитора, общественника…» И тут уже Молчанов стал приподниматься с кресла, что бы поклониться. И Терентьев закончил: «…Серафима Туликова». Общая пауза, молчание. На фоне этой паузы Сигизмунд Кац вдруг говорит: «Почтили память Мурадели минутой Молчанова». Такая, вот, была ист….

          Я был одним из членов делегации, э-э, Союзов Обществ дружбы, э-э, в Австралии. И, э-э, мы уже должны были улететь обратно, а выяснилось, что там забастовка летчиков. И, значит, несколько дней у нас оказались там свободными. И я там подружился с одним молодым русским, родившимся уже в эмиграции, очень симпатичный мужик, который…, э-э, у которого были большие магазины в Сиднее. Э, славный парень, был веселый, остроумный и довольно состоятельный. И он мне предложил провести воскресный день, э, где-нибудь, э, вне города. Заехал за мной на автомобиле. Приезжаем мы в аэропорт, и он меня приглашает в самолет. За штурвалом которого сам он сидит. Ну, я думал, что мы сделаем какой-то круг над городом. Э, но, что-то, смотрю, долго летим. Я говорю: «Сережа, а куда мы, собственно, летим?» Он говорит: «А мы летим на остров Тасмания». Это что-то, по-моему, 600 километров от Сиднея. Что-то вроде этого. Ну, прилетели довольно благополучно. Высадились там, где-то почему…, э-э, какой-то маленький аэродром, очевидно специально для частных самолетов. И рядом тут пляж. Январь месяц. Жуткая жара. Мы полежали на этом пляже, потом посидели, э-э, пообедали. И я смотрю, что он что-то, рюмку за рюмкой выпивает. Я несколько обеспокоился. Ну, обратно мы летели, в общем, довольно нормально. И только где-то на полдороги его развезло. И он, обратившись ко мне, говорит: «Хотите, я сейчас сделаю, как у Вас был такой знаменитый русский летчик Нестеров, который первый в мире сделал мертвую петлю. Давайте попробуем?» Я говорю: «Не надо, не надо! Ради бога!! Вот не надо, не надо петель!!!» С трудом я его уговорил. Тогда он говорит: «Сейчас полетим бреющим полетом». И мы летели буквально над водой. Мне все время казалось там морды акул, которые могут сейчас нас поглотить. С гигантским трудом мы достигли берега. Вернулись в отель и руководители нашей делегации спрашивали: «Ну, как провели денек?» Я говорю: «Да ничего, так. Осмотрели город. Потом пообедали в ресторане. Вот, мы вернулись обратно». Должен Вам сказать, что несколько дней после этого у меня сердце билось несколько чаще, чем полагается.

          В одном доме, э-э, где собирались, э-э, молодые литераторы, э-э, композиторы, лите…, поэты, э-э, в очень веселой компании, я познакомился с одним композитором. Композитор этот проиграл и напел свои песни, которые мне очень понравились. Ну, и обычная вечеринка. Через некоторое время этого композитора я встретил рядом с нашим композиторским домом и, так сказать, из вежливости, пригласил в гости. Композитор согласился. Я условился, говорю: «Позвоните мне в понедельник утром». Композитор позвонил. И я пригласил на вечер. Я сказал: «Что Вы пьете?». Композитор говорит: «Все что угодно, только не меньше, чем 40 градусов». Ну, ясно, что это за напиток. И мы условились на 8 часов. 8, 9, 10 – нету композитора. И вдруг где-то в половине одиннадцатого или в одиннадцать раздается звонок и приходит этот композитор, совершенно в дугу, ничего не соображая. Оказывается, что произошло? Композитор этот перепутал этажи. А надо мной, в квартире, была то ли свадьба, то ли День рождения. И композитора тогда туда приняли, думая, что он кто-то из гостей, то ли мужа, то ли жены. И там посадили за стол, угостили. А композитор позже спрашивает: «А где, собственно, вот, Никита Владимирович?» Ему говорят: «Как Никита Владимирович? Он этажом ниже!» Композитор появился, э-э, у меня в таком виде, что пришлось сразу положить на кушетку в кабинете. И утром спрашивает: «А где я, собственно? Что такое? …». А композитора этого звали Алла Николаевна. Ну, я проводил домой. Потом этот композитор еще приходил в гости. В общем, кончилось тем, что я на ней женился. Это моя дорогая жена Алла. Мой друг, жена и коллега.
          Годится?
          Корр.: Годится.

          Богословский: Как-то на Невском, в Петербурге, тогда еще в Ленинграде, я встретил Димитрия Димитриевича Шостаковича, с которым я был знаком, буквально, с детских лет. Кх-е. Нельзя сказать, что это была дружба, но мы были в очень хороших отношениях, потому что разница была у нас и она, все-таки, чувствовалась. Но он симпатизировал моим, еще ученическим, сочинениям. Мы были в очень хороших отношениях. Я его встречаю на Невском и говорю: «Дмитрий Дмитриевич, что Вы такой грустный?» Он говорит: «Понимаете, какая штука, тут концерт знаменитого немецкого дирижера Отто …., а я никак не могу билетов достать. А я был молодым нахалом и говорю ему: «Вы знаете, Митя, пойдемте, я сейчас все устрою». Приходим вечером, значит, заходим со служебного подъезда, в филармонию и там сидит такая дама, из бывших. Выглядит: с такими буклями, с лорнетом… Э-э, и я, небрежно показывая на Шостаковича, говорю: «Этот товарищ со мной». Тогда она говорит: «Димитрий Димитрич, как мы рады Вас видеть! Вы так давно у нас не были! Проходите прямо в директорскую ложу. А кто это с Вами?» Шостакович на меня смотрит и говорит: «Первый раз вижу! Не знаю». Ну, я был с позором изгнан. Но решил ему отомстить. И как-то, через несколько дней, я его встречаю, так, на Невском. Поздоровался. И пошел дальше. Мне в голову пришла одна мысль. Я быстренько побежал к зданию бывшей Думы, на Невском. А там тогда еще извозчики стояли. Нанял этого извозчика и, э, Шостакович шел к себе домой, на улицу Николаевскую, в последствии улицу Марата. Не знаю, как она теперь называется. Обогнал его на извозчике, сошел с него и еще раз с ним поздоровался и прошел мимо. Он в некотором недоумении остановился. Что-то поразмышлял. Я спрятался за столб. Еще раз я с ним поздоровался таким же способом. Тут он понял, что что-то не то, перешел на другую сторону, и, я уж не знаю, как он дома отреагировал. Ноя поставил точку таким образом: на следующий день я позвонил, э-э, ему домой. Подошла его мама, Софья Васильевна. Я сказал: «Софья Васильевна, передайте, пожалуйста, Мите, что я не смогу быть на его Дне рождения, потому, что я уже целую неделю в Москву…, в Москве. Я оттуда Вам и звоню». Когда я ему потом рассказал вот эту историю, через очень много лет, он был очень, сначала, рассержен, а потом, обладая прекрасным юмором, тоже засмеялся вместе со мной.
          Можно?
          Корр.: Да, работаем.
          Богословский: Опять забыл, что хотел…. Сейчас, м-м-м…
          Я жил в Ленинграде в «Европейской» гостинице и работал над музыкой к кинофильму «Разные судьбы». И из Москвы приехал поэт, э-э, Бахнов, Владик. И я ему сказал: «Давайте, Владик, Вы на два дня приехали. У меня большой номер, поселитесь у меня». И потом он мне рассказывал такую историю. Что, значит, я пошел по каким-то делам, он оставался в номере. В это время горничная убирала номер. А он заиграл на пианино «Цыганочку», единственное, что он знал. Поскольку он был не музыкант совершенно. И горничная тогда сказала: «Хорошо играете. Хоть хорошую музыку послушаешь. А это б…» и махнула рукой.

          Был один случай забавный, когда мы работали над фильмом «Истребители». Э, были очень дружны, и эта дружба продолжалась всю жизнь, начиная с этого фильма, с Марком Бернесом. Он мой ближайший друг, до самых его последних дней. Я был пижон, любил номера люкс. И мне одному скучно в трех комнатах. В Киеве это происходило. Я говорю: «Марк, переезжай ко мне. Платить тебе за номер не надо, а просто нам будет вместе веселей». Марк с удовольствием переехал, чтобы…, тогда-то сами платили за номера. Студия была в стороне от этих платежей. И вдруг выяснилось, что у меня кончились деньги всякие. Я пошел на студию. На студии говорят: наоборот, Вы нам должны еще. Значит, денег нету. И я на последние свои жалкие средства поехал в Москву, чтобы, значит, как-то в ав…, в управлении авторских прав как-то перехватить. Возвращаюсь обратно, И, портье, такой, который, Феликс Шепеляцкий(?), который очень любил деятелей искусств, всех знал, был очень вежлив и услужлив. Я набираю местный телефон, звоню в номер и, изменив голос на женский, говорю: «Дорога…, дорогой мой, я вернулась. Раздевайся, ложись. Я сейчас приду в твои объятья». И Шепеляцкий на меня смотрит и говорит: «Никита Владимирович, Вы куда звоните?» Я говорю: «Как? К себе, в 12-ый номер». Он говорит: «Боже мой!» Что оказалось? Что за то время, пока я отсутствовал, Марк, что б не платить за номер, переехал в обычный, ординарный. А туда поселили вновь назначенного министра Внутренних Дел Украины Серова.
          Э, долгое время после этого, пока обошлось все, долгое время артисты, которые отправлялись на ночную съемку, стучали ко мне в дверь и говорили: «Богословский, с вещами на выход!»
          Через очень много лет я, э-э, встретил этого Серова, меня там познакомили, на приеме, на каком-то, посольском, я не помню уже. Рассказал ему эту историю, поскольку уже вряд ли был бы…, меня бы покарали за нее. И была его реакция совершенно неожиданной. Серов говорит: «А я так ждал!» Вот какой….

          К стати, говоря, в этом же Киеве была еще довольно забавная история, э-э, тоже связанная в какой-то степени с Марком Бернесом. Мы очень любили, э-э, какие-то устраивать розыгрыши, какие-то шутки в своей среде.
          По вечерам у нас артисты, в основном москвичи, которые приезжали в Киев на съемки, вечером собирались и играли на гитаре, пели, там, шумели, рассказывали анекдоты, громко смеялись. А за стеной у нас, э-э, в соседнем номере, жили какие-то двое бухгалтеры, которые приехали из Гомеля, откуда-то, сдавать какой-то годовой отчет. И они, как 11 часов вечера, начинали стучать в стенку, что мы мешаем им спать. Тогда Марк, по моему наущению, позвонил к администратору, к дежурному по гост…, это самое, по гост…, нет, простите, это долой.
          Тогда Марк позвонил в этот номер, к соседям, и сказал: «Я, простите, что я Вас беспокою, я администратор гостиницы. Вы члены партии?» Те радостно ответили: «Да». «Так вот я обращаюсь тоже как член партии к Вам. Дело в том, что Вы давали подписку гостинице Интурист, что в случае приезда иностранных делегаций, Вы освобождаете номер. Сейчас, как раз, приехала американская делегация, только на одну ночь. И поэтому Вам надо освободить номер. А для того, чтобы Вы не остались без ночлега, мы Вам устроили ночевку внизу, в красном зале. Там уже все постелено. Вы, так, особенно не наде…, одевайтесь, накиньте на себя пальто и как есть спускайтесь вниз. А утром они уедут, и Вы опять к себе вернетесь». Ну, те, как дисциплинированные члены партии, набросили на себя пальто, будучи в нижнем белье, спустились вниз, спросили у полусонного портье как пройти в Красный зал. Он сказал прямо, потом направо. В общем, они пришли, открыли дверь в этот зал. Ярко освещенный зал. Столы стоят буквой «Т». И все начальство города чествует летчика Чарльза Линдберга, знаменитого американца, который первый перелетел без посадки из Франции в Америку. Они, с волочащимися штрипками кальсон, доходят до перекладины этой буквы «Т» и синхронно говорят: «Ага!» Поворачиваются и так же медленно уходят. И представляете себе эту картину, которая, очевидно, как я думал, поскольку не был свидетелем, напоминала, очевидно, финальную сцену «Ревизора».
          Долго искали, кто это дело натворил. Так и не нашли. Но теперь уже прошло много…

          Я, вот, сейчас закурил. Я, вот, начал курить довольно поздно. Во время войны. И первый раз тогда появились в Москве американские сигареты. Причем, значит, появились два сорта. «Лёки страйк», которые у нас читали так как написано – «Люки стрюки» и сигареты «Винкс», э-э, «Крылья». У-у, значит, московская интеллигенция с большим удовольствием их курила. И уже много лет после войны выяснилось, что это были сигареты, которые выпускались специально для американской армии, для солдат. И там, в табак были включены какие-то компоненты, которые снижали мужскую потенцию. Специально для того, чтобы солдаты были несколько дисциплинированы и-и вели себя поприличней. Так что вся московская интеллигенция накурилась этого дела, а о результатах этого я сказать не могу. В отношении моих, других, э-э, товарищей и знакомых. На мне это, в общем, не отразилось.

          Как-то в Москве в очередной раз повысили квартирную плату. И я, э-э, написал письмо Юрию Михайловичу Лужкову. Письмо в стихах. Какие-то там были 4 строчки:
          Оплачивать квартиру денег нету,
          И, видимо, не будет никогда.
          Назвали моим именем планету,
          Быть может переехать мне туда?
          И через несколько дней мы получаем ответ от Юрия Михайловича Лужкова, причем ответ в стихах! Оказывается, у него и эта способность была. Написано вполне профессионально и с юмором. Начинаются, я уже не очень помню эти стихи. Где-то они у меня в архивах остались. Начиналось так: Не уезжай, прошу тебя, Никита…. А кончались они, э-э, очень, э-э, любопытно: А если что не так, так полетим вдвоем. Так что я признателен за такой стихотворный и честный ответ. И, как выяснилось, что он…, он один из немногих, э-э, наших высоких, э-э, руководителей, который обладает чувством юмора.
          Ну, хватит?
          Корр.: Нет, давайте, давайте! У Вас там есть что-то еще? Среди запланированный есть или…

          Богословский: В общем, самый известный розыгрыш, который даже попал в книжку, которая называется «Музыканты смеются». Это с тем же Сигизмундом Кацем, моим коллегой. Значит, мы поехали к, э-э, в Донбасс на наши авторские вечера. Причем, вечеров было очень много. По два в день. Бывало и такое. И мы там за две недели жутко друг другу надоели, выслушивать сочинения друг друга…. Тогда мы решили сделать таким образом. Э, мы начинали в разных местах. Первое отделение – я в одном месте, в это время у Каца был в другом, каком-то клубе и во время антракта мы переезжали. И таким образом, значит, получался из двух отделений наш…, наши авторские вечера. Мне так это надоело! Я так выучил наизусть все сочинения Каца, что один раз я, вот, вышел и сказал: «Здравствуйте! Я композитор Сигизмунд Кац». И сыграл и исполнил все его сочинения. После чего, в антракте, Кац переехал в этот же клуб, вышел и сказал: «Здравствуйте! Я композитор Сигизмунд Кац». И начал играть все то же самое. Был гигантский, совершенно, скандал. Написали письмо в Союз Композиторов по этому поводу, и-и у меня были крупные неприятности. По-моему, меня, что-то даже, на три месяца исключили из Союза, что я, по совести говоря, совершенно не почувствовал. Поскольку все в творческом отношении и в бытовом, продолжалось все так же, как и было. Вот это был такой розыгрыш, который, как я Вам говорил, даже вошел в книжку.
          А был случай, когда я сильно попался. Я писал музыку…, э, для пьесы драматурга Исидора Штока, которая была поставлена в Пушкинском театре. И, решил его разыграть. И написал такое письмо: «Уважаемый товарищ, драматург Шток! Я видал Вашу пьесу, и произошла, э-э, такая, неприятная вещь. Понимаете, совпадение, которое может быть только на мильон. Ваш отрицательный персонаж назван моей фамилией. Имя и отчество тоже совпадают. Так у меня к Вам такая просьба: ес…, в текущих спектаклях заменить эту фамилию, а если будете издавать пьесу, то, естественно, перемените все это там. Потому что, э-э, понятно, что это ко мне отношения не имеет, но, знаете ли, люди не ангелы. На работе на меня уже посматривают довольно косо. В общем, сделайте мне такое одолжение». И послал ему письмо на…, не на домашний адрес, а в Союз Писателей. Ну, ему, естественно, это письмо переслали. Вот. И вдруг я получаю такой ответ, на свой домашний адрес, который я опрометчиво, автоматически написал: «Уважаемый, такой-то, то есть, фамилию он взял ту, которой я подписал, не мою, естественно. Конечно я, у-у, перед Вами извиняюсь. Это все было совершенно случайно. Возникла эта фамилия, имя и отчество. Я все переделаю, спектакли и…, с…, в издании, если буду издавать это самое». И я всем друзьям торжественно рассказываю, ликуя, что так удалось разыграть нашего общего друга Исидора. И как-то смотрю, на меня как-то странно все посматривают. Так хихикают, но прячут глаза. И один из наших общих друзей прокололся и рассказал мне, что произошло.           Когда Шток прочитал это письмо, при этом присутствовал наш общий друг, знаменитый футболист Андрей Старостин. Который был человеком наблюдательным. Он говорит: «Исидор, ты погляди, какой обратный адрес». Они все поняли. И этот друг, который мне про это дело рассказал, э-э, сказал: «Прочитай, пожалуйста, это письмо акростихом». То есть, каждую строчку по первой букве. То, что я там прочитал в свой адрес, меня чрезвычайно мало порадовало, должен Вам сказать. Но они тоже были ребята молодцы. Потому что составить такое письмо, чтобы акростихом читалось вот это, э-э, определением моих умственных способностей, это тоже нужно было довольно долго посидеть и придумать.
          Годится?

          Богословский: Вот еще….
           Я был в добрых отношениях с нашим известнейшим писателем и публицистом Ильей Григорьевичем Эренбургом. И, э, как-то он рассказал очень забавную историю. Значит, он приехал в Париж, где он по долгу жил и бывал по долгу неоднократно. Что он, э, пришел, э, шел по улице, гулял, был в одном отеле, то есть…. Он мне рассказал, что он шел где-то по большим бульварам и вдруг видит на отеле надпись: «Здесь говорят по-русски». Он из любопытства туда зашел к портье, к администратору, обратился по-русски – никто не понимает. Ни он, ни из обслуживающего персонала тоже. Тогда он по-французски обратился: «Скажите, а что у Вас написано, что у Вас говорят по-русски?» Он говорит: «Вы же говорите по-русски? У нас говорят по-русски!».
И шли мы как-то с ним, с Эренбургом, по большим бульварам. Э-э. И навстречу, вдруг, это было летом, и идет какой-то человек в галошах, в черном пальто, демисезонном. Старенький совершенно. И он вдруг, Илья Григорьевич бросается к нему и говорит: «Дорогой мой! Как я рад Вас видеть! Боже мой, мы столько лет не видались. Как Вы живы?» А это был знаменитый скульптор Араксон, который уехал в эмиграцию еще даже до революционных дел. Где-то в 13-ом, что ли, году. Очень известный…. Э…. У него, между прочим, мраморный бюст Ленина, который он в свое время когда-то сделал, приезжая сюда. Э, где-то он хранится еще… «Как Вы живете? Как…» И тут вот произошла вещь, где интонация абсолютно была не…, не…, противоположна содержанию. Вот так, тоненьким голоском, согнувшись, старенький человек сказал так: «Как может житься старому еврею в Париже? Катаюсь как сыр в масле». Это был удивительный случай. И второй тоже я помню, э-э, Николай Черкасов, наш знамена…, знамени…, замечательный актер, э-э, мастерски читал «Песню о соколе» Горького. Но интонация получалась такая, что сокол в полном порядке, то есть уж в полном порядке, а сокол – это вообще ерунда, …. «Рожденный ползать, летать не может». Вот и все стихотворение он читал на вот таком контрасте. Это было любопытное ситуация…
          Это я по ходу.

          Вот, еще какой розыгрыш я могу рассказать. Как я уже рассказывал, мы с Марком Бернесом обожали розыгрыши. И Марк был очень хорошим партнером. Э, в Ленинграде, э, мы были там вместе, тоже какой-то там был кинематограф, какие-то были у нас дела. И туда приехал один очень знаменитый и сильно пожилой эстрадный артист, певец. Который сказал: «Давайте поужинаем сегодня вместе, я приеду после концерта, в ресторане, в отеле». А Марк был тогда женат на очаровательной, красивой, умной, веселой, прелестной женщине, э, Паола ее звали. И мы кое о чем договорились. Значит, мы уже сидим за столиками с Марком и с Паолой, и является этот артист. Которому страшно понравилась Паола, судя по всему. Он сел рядом с нами, рядом с ней и стал с ней заигрывать, ухаживать. И тихонько меня спрашивает: «А кто эта дама?» Я ему говорю: «Это одна московская девица легкого поведения. Так что, если Вы с ней завяжете, с ней более близкий контакт, то у Вас будет все в порядке». Он ухаживал за ней весь вечер, в течение ужина, и она ему сказала: «Я очень Вас люблю, очень люблю Вас как артиста. Если хотите, я прямо сейчас в Вас влюбилась, как в мужчину тоже, приходите, пожалуйста, ко мне в номер ровно в 12 часов ночи. Номер 420. Дверь будет открыта, стучать не надо». Ну, не знаю, как же он там дождался этого часа. Входит без стука в этот номер и видит, что Паола лежит в пос…, полумрак в это, э, номере, и Паола лежит в постели, закрытая до самого подбородка одеялом. И говорит ему: «Ну что же Вы! Раздевайтесь». И, когда тот остался в одних трусах, вдруг открылась дверь в ванну и абсолютно голый Бернес вышел и сказал: «Что Вы тут делаете? назвал он по имени-отчеству. Вы, наверное, номер перепутали». Какова была реакция я не знаю, я при этом не присутствовал, но Марк так никогда не мог договорить, чем это все кончилось там, заходясь от смеха. Я только знаю, что на следующее же утро этот артист переехал в другую гостиницу.
          Годится?
          Корр.: Годится.
           Богословский: Так. Был у меня такой приятель французский. Очень известный карикатурист Жан Эйффель. Ну, он очень…. От него пошли вот эти самые истории с Адамом и Евой, эти карикатуры знаменитые. И он приехал как-то в Москву. Я его спрашиваю: «Где ты был целый день?» Он говорит: «Я на метро ездил, на Вашем». «Ну и как, тебе понравилось метро?» Он говорит: «Оно мне, конечно же, очень бы мне понравилось, если бы меня не заставляли выходить на каждой ст…, остан…, остановке и совершать экскурсии, любоваться этим делом. Целый день проездил. Этому сопровождающему было все равно, а он голодный и злой. В общем, получил весьма неприятное впечатление от нашего метро. Ну, это я так сказал, на всякий случай.

          Э, мы с драматургом Николаем Адуевым написали вместе оперетту. Называлась она «Как ее зовут». Она довольно долго шла в Ленинградском театре оперетты. И, э, вместе с ним мы, э, возвращались на «Красной стреле» в Москву. В мягком вагоне, в четырехместном купе. Очень утомленные после банкета, мы, э, легли спать, а, напротив, на двух других местах сидела какая-то молодая девушка и какой-то молодой паренек, такой. И вдруг сквозь сон, я проснулся и слышу такой разговор. Он говорит: «Позвольте представиться, - этой даме – я драматург Николай Адуев. Я еду со своей премьеры». Коля Адуев тоже это дело все услышал, он был на нижней полке. Он сказал: «Разрешите мне тогда тоже представиться. Я по профессии карманный вор. Вы драматург Адуев?» Тот говорит: «Да». «А вот я, вот у меня такая другая профессия, могу Вам это доказать». И вытаскивает из своего пиджака удостоверение члена Союза Писателей Николая Виссарионовича Адуева. Ну, представляете себе, какая ситуация создалась в этом купе! В каком кошмарном положении был это самое. А эта, э, молодая девушка, в последствии известный театральный критик, была на этой премьере, видала и меня и Адуева, когда мы выходили кланяться. Но повела себя благородно и виду этому молодому человеку не показала, что он…, э, просто прохвост.
          Кстати говоря, Адуев написал некролог о себе еще при жизни. Он был болен, э-э, все думали, что он скончается от астмы. А он переел блинов на масленице и скончался от заворота кишок. И когда его хоронили в Союзе Писателей, то известный писатель-сатирик Виктор Ардов прочитал его некролог, написанный им самим. И-и запомнил последние строчки: «Желаю Вам, мои друзья, так жизнь прожить, как прожил я». У публики это вызвало какой-то такой тревожное и горькое ощущение. Поскольку Адуев, как известно всем, прожил довольно веселую и, э-э, творчески наполненную, интересную жизнь.

          И еще о Бернесе. У нас с ним был такой творческий вечер в клубе КГБ, на Лубянке большой и хороший клуб. А потом нам устроили такой банкет, руководители этой организации и там у них дирекция этого клуба. И мы сидели за столиком со знаменитым пограничником Иваном Карацупой. Был такой очень…. У него была собака Индус. Когда-то их очень сильно прославляли за то, что они задержали что-то такое 300 или 500 нарушителей границы. Ну, мы там закусили, выпили. И Марк стал восхищаться, говорит: «Вот. Какой Вы удивительный человек. Действительно, настоящий герой. Задержали огромное количество вот этих лазутчиков, шпионов, которые хотели проникнуть в нашу страну. И устраивать тут диверсии». Это Карацупа посмотрел на нас таким грустным глазом, и сказал: «Эх, ребята! Если бы Вы знали, в какую сторону они бежали». Это прелесть, по-моему…

          Да, вот еще. Я Вам рассказывал про Сигизмунда Каца. Был съезд Союза композиторов, и нам всем раздавали портфели, и блокноты, и такие шариковые ручки. И Кац, чрезвычайно убедительно уверил целый ряд, приехавших из периферии, композиторов, что ручка заряжена такой пастой, которая, значит, когда ей пишешь, то, что написано, исчезает через три минуты. А надо было, вот вписать, голосовать этими, биллютени подавать, и многие пове…, поверили и не стали писать этими ручками…. И, таким образом не, э-э, это самое, э-э, голоса не были поданы ни в одну, ни в другую сторону.

(Почему-то пропал кусочек текста. Он в продоложении)
Subscribe

  • Юбилейная ссылка. Январь.

    2003 Первая водка. Карагандец 2004 Карл Николаев Национальность - не профессия. Vivat France! История юзерпика Три мужика и литр водки.…

  • Юбилейная ссылка. Декабрь.

    2002 Придворная сатира. О Чечне, Грузии, Панкисском ущелье. Постсоветское II Дороги, которые мы выбираем. Садоводам на заметку. Просто…

  • Юбилейная ссылка. Ноябрь.

    2002 О защитничках прав Бологое, Бологое... 2003 Цветное радио. О роли личности в истории. А судьи кто? Не плюй в колодец... 2004…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments

  • Юбилейная ссылка. Январь.

    2003 Первая водка. Карагандец 2004 Карл Николаев Национальность - не профессия. Vivat France! История юзерпика Три мужика и литр водки.…

  • Юбилейная ссылка. Декабрь.

    2002 Придворная сатира. О Чечне, Грузии, Панкисском ущелье. Постсоветское II Дороги, которые мы выбираем. Садоводам на заметку. Просто…

  • Юбилейная ссылка. Ноябрь.

    2002 О защитничках прав Бологое, Бологое... 2003 Цветное радио. О роли личности в истории. А судьи кто? Не плюй в колодец... 2004…